03.08.06.
Перепечатывается из книги Л.С.Митусовой
"О прожитом и судьбах близких",
изд. "Ирида-прос", 2004 г.
Фотографии добавлены редакцией сайта.

Отрывки из книги воспоминаний
Л.С.Митусовой¹

Прибыв на Родину, Юрий Николаевич исполнял волю Николая Константиновича и Елены Ивановны в очень трудных условиях. Как духовный их наследник, Юрий Николаевич взял на себя всю тяжесть борьбы за исполнение Указа с Гор.

Беседуя с Юрием Николаевичем, я всегда ощущала как единое целое его научную работу, творчество Николая Константиновича, Живую Этику, письма Елены Ивановны. Если бы Юрий Николаевич не был таким крупным учёным в области востоковедения, ему было бы гораздо труднее объяснять и поддерживать все направления деятельности своей семьи. Тогда я думала, что у меня ещё много времени для работы и встреч с Юрием Николаевичем. Думала, успею и спросить о многом, и узнать.

В одной беседе со мной Юрий Николаевич высказался о том, как хорошо, что Светик в Индии. Это даёт возможность сближать Запад и Восток, организовывать экспедиции, экскурсии, пристанища и т.д. Как жаль, что мало Юрик пожил в России! Едва начавшаяся его работа так трагически оборвалась. <…>

Павел Фёдорович Беликов, с которым я познакомилась в трагические дни ухода Юрия Николаевича, потом рассказывал мне, что в момент ухода Юрик был чем-то напуган, у него было испуганное лицо. В ежедневнике Таня записала, что Юрик ушёл 21-го мая в 17.20. Мы приехали в Москву на следующий день. Людмила [Богданова] говорила мне, что когда врач скорой помощи, констатировавшая смерть, вышла от Юрия Николаевича, она в сердцах подняла руку и сказала: "Какого человека убили!" Но в гробу у Юрика было удивительно спокойное, просветлённое лицо. Не лицо а Лик.

Гражданская панихида по Ю.Н.Рериху, Москва, 23 мая 1960 г.

На гражданской панихиде было много выступающих, много представителей Востока. От ленинградских учёных говорил Александр Васильевич Королёв. Потом он оставил нам небольшую папку документов об увековечении памяти Рерихов в их родном городе - о тех шагах, которые предпринимали навстречу усилиям Юрия Николаевича ленинградские учёные из Географического общества, университета и Академии наук. Последней в ней оказалась его речь на гражданской панихиде. В ней были такие слова:

"Путешествие семьи Рерихов (отца, матери, его самого) в великой экспедиции по Центральной Азии в 1920-е - 1930-е годы, где Ю.Н. Рерих руководил научной частью, по научным результатам и продолжительности можно сравнить только с экспедицией Пржевальского. А победа над природой была такой, что трудно себе представить! Экспедиция провела целую зиму на границе Китая и Тибета на высоте почти 5,5 километров, т.е. выше Эльбруса. При этом погибли все животные и четверо членов экспедиции.

И я, перед раскрытым гробом почившего, даю слово от имени Восточной комиссии Всесоюзного Географического Общества и всего Географического Общества, - мы постараемся, чтобы советские люди узнали об этой великой экспедиции. Прощай, бесценный друг, Юрий Николаевич!"

* * *

После ухода Юрия Николаевича, Святослав Николаевич был как-то растерян и даже напуган. К сожалению, Юрий Николаевич не успел ему передать многое организации работы семьи в России. Уверена что если бы они успели хоть какое-то время ещё пообщаться, подумать обо всём вместе, Светик не сделал бы две непоправимые ошибки.

С.Н.Рерих и Л.С.Митусова на квартире Ю.Н.Рериха на Ленинском проспекте, Москва, 1960 г.

Во-первых, он не стал бы ограничиваться простои передачей картин Николая Константиновича в Русский музей, а обязательно продолжил бы устройство музея на Мойке, 83. А так ему казалось, что для художника такого уровня, как его отец, гораздо почётнее иметь постоянную экспозицию в самом Русском музее, чем где-то в другом месте. Возможно, так было бы действительно представительнее, но Светик не учёл советскую специфику, когда одни чиновники обещают, а другие про эти обещания ничего не знают. Юрик во всём этом разобрался, и совершенно правильно добился решения об организации отдельного музея Н.К. Рериха на Мойке, 83 (пусть даже и как филиала Русского музея) для размещения привезенных им из Индии картин и тех вещей, которые мы с сестрой могли бы в него передать. Это надо было только закрепить. Отказавшись от продолжения устройства музея на Мойке, 83, Святослав Николаевич надолго затормозил весь процесс в Ленинграде. Автономная экспозиция в Русском музее так и не была создана. Лишь спустя 15 лет Светик осознал свою ошибку и стал действовать в направлении, намеченном старшим братом. Но теперь это было очень трудно - наиболее удобное время было упущено. Все чиновники сменились, никто уже не собирался выполнять сделанные когда-то при Юрии Николаевиче распоряжения...

Вторая ошибка Святослава Николаевича это то, что он оставил квартиру Юрия Николаевича в Москве сестрам Богдановым.

* * *

Вспоминаю развеску первой выставки Святослава Николаевича в Эрмитаже вскоре после ухода Юрия Николаевича. Почти ежедневно мы с сестрой там бывали. Святослав Николаевич всегда присутствовал. Его картина "Трудимся ночью" (1939) была уже повешена. Остальные - расставлены по степам. Светик работал. Мы с сестрой ему помогали. Когда требовалось, приводили и уводили посетителей. Многие через нас впервые попадали к Светику. И рижане, и новосибирцы, и москвичи. А потом многие быстро об этом забывали, говорили: "Вот здесь путаются какие-то Митусовы". Но мне это неважно.

Как-то утром мы снова пришли на выставку. Осмотрев картины, Таня вдруг у картины "Трудимся ночью" остановилась: "Но ведь тут была звезда, а её теперь нет. Таня тут же позвала Светика. "Да, звезда была", - подтвердил он. Поднялся переполох. Искусствоведы, служители, помощники забегали. Оказывается, маляры, которые накануне в этом помещении подправляли внешний вид стен, решили, что они капнули на полотно, и стёрли эту белую звезду. Святослав всех успокоил. Тут же принесли стремянку и краски. Так и вижу Святослава на стремянке с палитрой, восстанавливающего утраченную по недоразумению звезду.

Уже в 1975 году большую картину "Господом Твоим" (1967) администраторы выставки оставили в кабинете директора Эрмитажа Бориса Борисовича Пиотровского. В то время её нельзя было ещё выставлять из-за религиозного содержания. Помню, как я её снимала на слайды. Для этого её выносили из подсобного помещения и ставили на стулья. И хотя ее никто не должен был видеть, по просьбе Светика я приводила к ней отдельных посетителей. И её снова вынимали и ставили на стулья. И так повторялось несколько раз. А снимки картины до сих пор хранятся у меня.

Разбор личных вещей Юрика

После открытия выставки в Эрмитаже, Светик просил меня приехать в Москву и заняться разбором спальни Юрика: "Я хочу, чтобы его комнату разбирали свои руки". Мне были выданы деньги на дорогу. Кабинет Юрия Николаевича разбирала и описывала Маргарита Иосифовна Воробьёва-Десятовская, ученица Юрия Николаевича, востоковед. Ей помогала Кира Молчанова, тогда студентка, о которой её дядя, Павел Федорович Беликов, говорил мне, что она необходима ему как секретарь, так как была очень хорошая стенографистка, но по своим знаниям она ещё не готова выполнять более серьезную и глубокую работу.

Разбор спальни я начала с книжного шкафа. В нём - книги, записки, небольшие рисунки, письма. Очень много автографов Елены Ивановны: такого-то числа "Дорогому Юханчику". Опись всего этого я аккуратно делала на листах бумаги.

Личная комната Ю.Н.Рериха в его московской квартире с прилегающими помещениями по воспоминаниям Л.С. Митусовой. Июнь 1960 г. На плане обозначены: раскладушка Ю.Н.Рериха (1), корзина(2), книжный шкаф(3), полки (4, 10), тумбочка (5), кресло из квартиры Рерихов на Мойке, 83 (6), статуя Будды (7), дверь в кабинет (8), стеллаж (9), рабочий стол Ю.Н. Рериха (11), кровать в соседней комнате, на которой спала Л.С.Митусова (12), окно (13), внутренние стены в квартире (14). [Фото из книги воспоминаний].

Напротив простой раскладушки Юрия Николаевича, на которой он спал, стояла довольно высокая корзина, покрытая красивым покрывалом. На ней лежали старые русские иконы. В корзине были личные вещи Юрия Николаевича, привезённые им из Индии: одежда, бумаги и другое. Там же я обнаружила ленту с боевыми патронами и револьвер. Ежедневно приходил Святослав Николаевич. Поработав в кабинете с Воробьёвой-Десятовской, он заходил ко мне спросить, как дела. Узнав о находке оружия, он взволновался, посоветовался с Павлом Фёдоровичем [Беликовым], и вечером они вынесли его из квартиры и утопили в Москве-реке. Его в описи я, конечно, не отметила.

У раскладушки Юрия Николаевича стояли кресло из квартиры Николая Константиновича на Мойке, 83 (его нам с сестрой удалось сохранить), и довольно высокая (приблизительно 1,2 м) статуя Будды. Он её тоже привёз с собой из Индии. Ещё я описана все картины и фотографии, висевшие на стенах.

Когда я открыла тумбочку, стоявшую подле раскладушки Юрика, я обнаружила в ней лекарственные порошки и рецепт, прописанные доктором Мухиным перед уходом Юрия Николаевича. Показала Святославу Николаевичу, он протянул руку и сказал: "Отдай мне их". Положил в карман и унёс с собой. О результатах своей проверки мухинских лекарств он мне не говорил, а я не спрашивала. Это лекарство и рецепт я также не включила в опись комнаты Юрия Николаевича.

После спальни Юрия Николаевича я разбирала чемоданы с вещами Елены Ивановны и тоже описывала их. Они находились на антресолях в коридоре. Святослав Николаевич должен был срочно возвращаться в Индию (у него кончалась виза), и в полном доверии, не ожидая последующего, по словам Светика, предательства, я передала описи Людмиле Богдановой, которая вскоре ушла из жизни.

И как тяжко было узнать, что сразу после ухода Юрия Николаевича в его спальню без разрешения Святослава Николаевича мог заходить кто угодно - те, кто считал себя "близкими" - и даже ложился на его постель. Мнение об этих людях я знала от самого Святослава Николаевича. И кто же завладел этой комнатой и всей квартирой Юрика!? Незаконно!..

Ко времени разбора спальни Юрия Николаевича относятся и мои письма сестре, отправленные в те трудные для всех дни из квартиры на Ленинском проспекте. Без всяких комментариев они передают горечь тех дней и вновь напоминают о том, какие темы тогда затрагивал Святослав Николаевич в разговорах со мной. И самое главное - мы говорили о создании музея Николая Константиновича в Ленинграде как о выполнении высокого завета его семьи:

Павел Федорович Беликов в гостях у сестер Людмилы Степановны и Татьяны Степановны Митусовых Ленинград, 1975 г.

"Москва, 4 июля 1960 г.
Танюша, дорогая, не грусти особенно, что тебе не удалось приехать. Мне, конечно, было бы легче, если бы ты здесь появилась дня на 3, на 4. Я даже была уверена в твоём приезде, так как ты не звонила, я письмо я получила только вчера. Мне думается, что твоя поездка сюда принесла бы тебе больше горечи, чем радости. Ты была бы, конечно, решительнее, чем я, но принесло бы это пользу, я не знаю. Из письма Ниночке ты многое поймешь.
Светик какой-то совсем странный. Очень разный. Работаю много, но в разное время, так что иногда целый день не могу выбраться из дома. Светик бывает утром, днем, вечером, иногда и утром, и вечером. Обычно они с Девикой обедают с нами. Десятовская и Кира Алексеевна живут и столуются тоже у нас, а поэтому всё очень натянуто".

"[Москва,] 5 июля 1960 г.
Письмо прервал звонок от Светика. Он спросил, хочу ли я приехать к ним и провести с ними вечер. Я с радостью согласилась, и за мной выслали машину. Раечка от обиды сразу вспыхнула и сказала, что меня сделают "заведующей". Ну, конечно, меня никем не сделали, но вечер я провела чудный. Много говорили о самых разнообразных вещах, о музее Николая Константиновича в Ленинграде, о обеспечении Раи и Людмилы и вообще о совершенно посторонних вещах. Говорили о тебе, и Девика сказала, что ты и фигурой, и лицом похожа на балерину. Напиши ты им хотя бы пару слов. В ответе сейчас сомневаюсь, потому что они до невозможности заняты. Светик, бедный, даже запутался в свиданиях.
Сегодня я его по телефону разыскивала в ресторане "Украина", так как он забыл, что к нему на Ленинский проспект должны были придти 3 человека по важному делу. Уезжает Светик 12-го, если ничего не случится. Людмилу сразу положат в Кремлёвскую больницу. Как-то она перенесёт операцию? Ну, целую крепко, крепко".

Через полмесяца я снова писала Тане о "развале" и квартире Юрика, где всё это время по просьбе Светика [я] жила:

"Москва, 18 июля 1960 г.
Дорогая Танюшенька, получила деньги, получила письма. Спасибо тебе. <...> Ты просишь, чтобы я больше писала. На этот раз не буду. Тебе обо всём расскажет Игорь Васильевич. Правда, ему, кажется, надо задавать вопросы, как он задавал Раечке, когда хотел получить от неё некоторые сведения об экспедиции.
Ну, так вот тебе примерный вопросник:
1. Мои встречи со Светиком. Помехи.
2. Проводы.
3. Моя работа (при Светике и после).
4. Взаимоотношения: а. блоки; b. борьба партий; с. перемирия: d. сосуществование и т.д.
5. Характеристики. (Конечно, мою характеристику Игорь Васильевич тебе расскажет подробнее всего, как типа отрицательного).
6. Поездка за город.
7. Обеспечение Людмилы и Раи, квартира, дача...
8. Зелинские... <...>.
Фотографию Юрика тебе посылает Борис Алексеевич. Если сможешь, сделай какие-либо фотографии Юрика для Соловьёвой. Мне обещал чудесные фотографии Светик и Бадараев, но первый забыл, а второй пока ничего не дал. <...> Мою поездку в Ленинград хотел оплатить Светик, но перед отъездом ничего не сказал. Раечке даны распоряжения, а она молчит".

Так всё и было - очень напряжённо. Как раз в это время я впервые встретилась с Борисом Николаевичем Абрамовым - незадолго до этого он появился в Москве. Потом писал мне удивительные письма. В них он посылал много поддерживающих мыслей:

"5 нюня 1960 г.
Дорогая Людмила Степановна!
Очень признателен Вам за Ваше такое тёплое и сердечное письмо и за приглашение посетить Вас и даже иметь крышу и прочее. Возможно, что обстоятельства сложатся так, что придётся воспользоваться Вашей любезностью. Кто знает?! Всё, о чём Вы пишите, Святослав Николаевич прекрасно учитывает и все, что он считает нужным, будет осуществлено. Елена Ивановна была и есть мне очень близкой, и странно, что в моём тяготении к Вам я чувствую Её присутствие и какую-то связь с Нею. Не могу объяснить, но чую. Будете мне писать, пишите через Раису, а там будет видно. Желаю Вам всего светлого, мой новый друг.
Ваш Б. Н.."

"12 июля 1960 г.
Вы с сестрой решили совершенно правильно. Да и как могло бы быть иначе и что получилось бы, если бы Вы ошиблись в Вашем решении и выводах. Если посмотрите глубже, то увидите, что причины, Вас огорчившие, проще, чем это казалось, и не очень серьезны в самих себе. Думаю, что они не будут длинными, и всё будет хорошо. Часто Вас вспоминаю и почему-то всегда с таким тёплым чувством, как будто знаю Вас сто лет, словно близкого человека и члена родной семьи. Елена Ивановна, которая была очень близка моему сердцу и которую я очень люблю, объяснила бы это чувство и его причины. Желаю Вам всего светлого и радостного.
Ваш Б. Абрамов".

Когда он окончательно поселился в Венёве недалеко от Москвы, мы с Виктором Тихоновичем Черноволенко раза два приезжали к нему. Такой же поддержкой стало тогда общение с Рихардом Яковлевичем Рудзитисом. Когда он приехал в Москву и пришёл в квартиру Юрия Николаевича, я поделилась с ним своими переживаниями и мыслями, о которых писала и в письме к Тане "по пунктам". В то время, особенно после того, как уехал Светик, я не всем могла доверить свою тревогу за судьбу наследия. Но в Рихарде Яковлевиче убеждали его большие знания, его непосредственная связь с Николаем Константиновичем и Еленой Ивановной, очевидно, полное их понимание, и его близость к Юрику. После моего откровенного рассказа о ситуации в квартире, он очень огорчился и сказал: "Я же этого ничего не знал". Он очень переживал, старался помочь, как-то улаживал со всеми отношения... Больше всего проблем было с Кирой, а потом с Раей.

Я благодарна Р.Я. Рудзитису, Б.Н. Абрамову, П.Ф. Беликову и некоторым другим людям, к которым я относилась с большим доверием, за их участие в те дни, за их помощь мне. Им я тоже хотела по возможности чем-то помочь и очень радовалась, когда это получалось.

* * *

Ю.Н.Рерих, В.Т.Черноволенко, И.М.Богданова, М.Дроздова-Черноволенко, Р.Ваджифдар, Москва, подьезд квартиры Ю.Н.Рериха на Ленинском проспекте, 1959 г.

Восьмой пункт в письме к Тане - "Зелинские". Тогда у них состоялся вечер, посвящённый семье Рерихов. Я была на него приглашена. Он проходил в доме Зелинских, с которыми при Юрии Николаевиче мне общаться не пришлось. (Ближе с ними я познакомилась уже у Раи). Помню, как на этом вечере прокручивали любительскую киносъёмку, которую принесла Рая. Были драгоценные кадры с Николаем Константиновичем, выходящем, чуть опустив голову, из своего дома в Кулу. Были кадры и с Юрием Николаевичем...

Тот вечер у Зелинских оставил неприятный осадок. Мне пришлось уйти раньше с К.Р. Липранди, человеком весьма преклонного возраста, который тоже был приглашён и присутствовал на собрании. К нему отнеслись как-то равнодушно - никто не собрался его проводить, и я решила ему помочь. Так и ушла с ним, ибо знала отношение к нему Юрия Николаевича.

От Машеньки Дроздовой в былые годы я знала, что она много работает над научными переводами с английского языка с Николаем Николаевичем Зелинским. Лишь недавно, в ноябре 2002 года, я возобновила знакомство с его братом, Андреем Николаевичем. В Москве, в музее своего отца, академика Н.Д.Зелинского, Андрей Николаевич показывал мне и Владимиру Мельникову "Книги гостей" за 1958-1960 годы с автографами Юрия Николаевича и Святослава Николаевича.

* * *

Ещё одно лицо, упомянутое мной в письме к Тане, это бурят Бал-Доржи Бадараев, ученик Юрия Николаевича. Он потом бывал у нас в Ленинграде и много рассказывал о своём Учителе, От него у меня всё-таки осталась замечательная фотография Юрия Николаевича, выступающего на вечере памяти Рабиндраната Тагора. На её обороте он сделал каллиграфическую надпись на монгольском и тибетском языках.

Друзья

Борис Николаевич Абрамов, Павел Фёдорович Беликов Виктор Тихонович Черноволенко, Борис Алексеевич Смирнов-Русецкий, Эдуард Яковлевич Бложис, Гаральд Феликсович Лукин, Арвид Юльевич Калнс и его жена Лидия Петровна - вот мое окружение, мои друзья вскоре после ухода Юрия Николаевича. О них вновь напомнили выписки из писем Арвида Юльевича Павлу Фёдоровичу, сделанные во время поездки в Таллинн и Козе-Ууэмыйза в 1998 году.

Больше всего поразило письмо 29 сентября 1961 года: "Хотя Рая договорилась с Зюмой о нашем приезде, в связи чем нам приготовили комнату, мы всё-таки решили не воспользоваться этой любезностью сестер [Митусовых] и устролись через гостиницу частным образом на одной квартире, где получили отдельную прекрасную комнату. Татьяны Степановны не было, она была на уборке картофеля, а Людмила Степановна приняла нас очень сердечно, показала очень много интересного I сокровенного. Расстались хорошими друзьями. При встрече рас скажу об этом подробнее. Кстати, Людмила Степановна для Вас имеет несколько экземпляров цветных репродукций Святослава Николаевича, но никак не соберётся Вам их отослать. Говорил, между прочим, о том, что Юрий Николаевич ей звонил незадолго до ухода, и говорил о Мойке, 83 как о Мемориальном музее Николая Константиновича и как уже о решённом факте, причём был в очень приподнятом настроении".

Последняя фраза очень важна для нас теперь, когда насту пило время выполнения заветов Рерихов в отношении Санкт Петербурга. Значит, в своих воспоминаниях я всё правильно передавала о решении Юрием Николаевичем вопроса с музеем. Это его очень заботило, и он радовался, что вопрос сдвинулся с мёртвой точки. Возвращение рериховскон работы в России, как тогда, так и теперь, должно идти через Музей, Образование, Просвещение. Необходимо выполнить волю отца и матери.

Другие моменты в письмах Калнса напомнили мне о том, что ещё было связано с Прибалтикой. Я вспомнила, как договаривалась о летнем отдыхе Юрия Николаевича в Прибалтике. Для него была снята уединённая дача на одном прекрасном озере, дом на острове, куда можно было добраться только на лодке. В отношении лошади для Юрия Николаевича я договорилась с председателем местного колхоза. Не получилось. Потом с Эдуардом Яковлевичем Бложисом приезжала к Калнсам и Сигулду. Несколько дней в июле 1963 года они знакомили нас с этим прекрасным местом недалеко от Риги. Отношения с Калнсами у меня были очень хорошие.

* * *

К сожалению, именно "Прибалтика" испортила Раю Богданову после ухода Юрика и её старшей сестры Людмилы. Какие-то почитатели Рерихов приезжали из Риги, заботились о Рае; внушали ей, что не надо уезжать обратно в Индию в Святославу Николаевичу и Девике Рани, что раньше она была прислугой Елены Ивановны, а теперь, если уедет, ей придется прислуживать Девике Рани; говорили, что и Советском Союзе больше возможностей... Очень большую роль в "переделке" Раи сыграла Екатерина из Латвийского Рериховского общества.

После ухода Юрия Николаевича Рая была очень привязана ко мне, к Тане, по-прежнему относилась к нам как к ближайшим родственницам Рерихов. Очень просила, чтобы я взяла её с собой летом в Крым. Я уже договорилась с нашими друзьями в Коктебеле, но накануне отъезда к Рае приехали рижане и убедили её не ехать с "какими-то Митусовыми", и они поехала в Ригу.

Из Риги она вернулась уже другим человеком. Ей ложно внушали о её высоком воплощении в прошлом (якобы подруги Жанны Д'Арк), окружали ее свечами, молениями; её рассказы об экспедиции Рерихов объясняли совершенно превратно и фантастично. Она, видимо, поверила в эти объяснения. Сказался недостаток культуры и образования, но погубило её тщеславие, желание быть не прислугой, а "родственницей" Рерихов.

Вспоминаю один мой разговор о Рае ещё с Юриком. Как-то, не помню по какому поводу, я спросила Юрия Николаевича: "Юрик, почему вы не продолжили образование Раи?" Он ответил: "Это её потолок".

Спустя какое-то время вокруг Раи стали появляться совершенно некультурные личности. Через художника Илью Глазунова возник Витя Васильчик - явно ненормальный, одержимый тип, полностью подчинивший себе Раю, осквернивший с её согласия квартиру Юрия Николаевича.

Вспоминаю свой последний приход на Ленинский проспект в бывшую квартиру Юрика. Открыла мне Рая. Я сразу же хотела пройти в кабинет Юрия Николаевича. Мне преградил путь Васильчик: Нельзя. Мы ждём индийскую делегацию". Я попросила позвонить и хотела пройти в столовую, где стоял телефон. Тут уже Рая сказала мне, что туда тоже нельзя, поскольку там накрыт обед, и что она вынесет мне телефон в коридор. Я развернулась и ушла. Больше никогда там не была, хотя знаю от знакомых, какие там происходили и происходят безобразия, как порочатся святые предметы и само наследие Рерихов.

Потом рассказывала о сложившейся там ситуации Святославу Николаевичу. Он сказал: "Мы верили в преданность наших слуг". И добавил, что лучшее, что можно сделать, это не ходить туда, забыть эту квартиру до тех пор, пока там находятся Васильчик и Рая.

* * *

Ещё когда только начинались безобразия на бывшей квартире Юрика, у меня случайно состоялся разговор с его соседкой по лестничной клетке. Она рассказала, что органы госбезопасности принудили её следить за теми, кто посещает Юрия Николаевича и сообщать в КГБ, что ей известно о происходящем вокруг его квартиры. Постепенно она прониклась к Юрию Николаевичу огромным уважением и даже любовью, и была искренне расстроена его кончиной. Больше всего меня поразило, с каким возмущением она говорила о том, что происходит теперь на бывшей квартире Юрика. Что, дескать, теперь туда ходят разные "подозрительные личности", вносятся и выносятся картины, мебель, бумаги (очевидно, архивные папки).

Спустя несколько лет я написала Рае Богдановой письмо, в котором просила её одуматься и выполнять то, что ей говорит Святослав Николаевич как единственный наследник своего брата. Это было моё последнее обращение к Рае:

"Хотелось бы спросить... Хотелось бы написать... Хотелось бы помочь... Ну почему же так вышло, Рая? Почему ты попала под влияние Вити - человека такого далёкого от понимания идей Рериха? Ты претендуешь на имя Рериха. Ты подписываешься под статьями, явно тобой не написанными. Выставляешь картины "из коллекции Богдановой-Рерих", когда ты никогда не была коллекционером их. Выступаешь в качестве "составителя" драгоценных книг, тогда как не имеешь минимального умения и знания выполнять эту работу. А главное, совсем отошла от руководства Святослава Николаевича.

Тебя, может, уверили что ты Водима. Я слышала и эту версию. И ты веришь этому? Вспомни, как Елена Ивановна предупреждала подходящих об этой опасности. Восстанови размеры дистанции между тобой и Еленой Ивановной. Ведь никто лучше тебя не знает, что ты не была никогда удочорена, что ты не была сестрой Юрия Николаевича и Святослава Николаевича.

Портрет Раи Богдановой кисти С.Н.Рериха, 1939 г.

Не сами ли Вы с Людмилочком рассказывали мне, что боялись ехать с Юрием Николаевичем в Россию. А вышло, мол, очень хорошо. Ты говорила, Рая, что Святослава Николаевича знаешь лучше и не боялась его. Ты ему помогала в мастерской. Ты позировала, будучи так миловидна. Ты чаше была с ним во время его работы. Разве это не радость?

Ты рассказывала мне, что Елена Ивановна была строга и выжидала, когда ты убирала её комнату, чтобы ты скорее ушла. Другое дело, говорила ты, Николай Константинович - он спрашивал тебя, как твоё хозяйство, как твои дела, твои собачки, твои цветочки. Какое выпало тебе большое счастье жить в семье Рерихов! Сам дом, сад, всё окружающее точно пронизаны были мыслями и трудом, и доброжелательством к людям Елены Ивановны и Николая Константиновича. Ты печатала на машинке труды Елены Ивановны. Ведь что-то ты понимала? Что-то должно было принять твоё сердце и навсегда там сохраниться? И что же ты наделала!!! Твоё тщеславие и лесть оставшихся с тобой людей тебя губят.

Ты можешь возражать, ссылаясь на то, что без твоего самозванства многое не издавалось бы. Не было бы выставок. Ты не получила бы дом. Всё было бы с помощью других людей. Ведь люди, очень близкие Елене Ивановне и Николаю Константиновичу, с раннего возраста знали и Людмилу и тебя - Зинаида Григорьевна, Кэтрин и другие. Ведь они с любовью и лаской относились к вам обеим. К вашей преданности, к вашей рабоспобности. Где же преданность? Где любовь? А как могло быть хорошо и чисто! Святослав Николаевич постоянно бывал бы в последней квартире брата. По-прежнему с любовью относился бы к тебе. Тебя бы окружали люди близкие ему и во всём бы помогали. И не пришлось бы тебе волноваться за "наследство". Даже перед твоей старшей сестрой, приез-жавшей из Казахстана. И ты по-прежнему могла бы называться и сестрой, и дочерью в широком и добром смысле этого слова.

Как же вернуть всё это? Только полным раскаянием и признанием всех своих нечестных действий. Признанием, конечно, перед Святославом Николаевичем. Устно, письменно - как возможно. Просить тебя простить и дать возможность всецело распоряжаться твоим устройством и всем наследием Юрия Николаевича Святославу Николаевичу. Ведь он такой мудрый, такой любящий и ласковый... Нас, женщин, особенно не устроенных в личной жизни, порабощают иногда мужчины совершенно недостойные. Рая, очнись. Освободись от тщеславия. Прислушайся к сердцу!"

* * *

Однажды, когда уже не было Юрия Николаевича, я оказалась в мастерской Бориса Алексеевича Смирнова-Русецкого в Москве. Здесь же были и Виктор Тихонович Черноволенко, и Лидия Васильевна Дорошкевич, жена Бориса Алексеевича. Тут Борис Алексеевич мне и говорит: "Хочу подарить Вам картину. Выбирайте любую со стены". Я выбрала. Смотрю - Борис Алексеевич молча переглядывается с женой. Виктор Тихонович смеётся: "Что, значит, не любую?" Но Борис Алексеевич сказал: "Это любимая картина Юрия Николаевича. Она мне очень дорога, но, как обещал, я дарю её Вам". <…>

* * *

В сентябре 1992 года и Москве у меня была очередная встреча с Даниилом Энтиным, директором Музея Николая Рериха в Нью-Йорке. Это было на квартире Марии Филипповны Дроздовой на Кутузовской набережной. На этой встрече присутствовала знакомая Даниила Рей Берклей, а со мной был Владимир Мельников. После того, как я познакомилась с Даниилом в Ленинграде, он очень помогал началу выполнения заветов семьи Рерихов в нашем городе. Даниил помог материально - подарил нам ксерокс, который был очень нужен, потом компьютер. Кроме того, много сообщал полезного и ценного. Знания у него от личного общения со Святославом Николаевичем Рерихом и Зинаидой Григорьевной Фосдик и от первоисточников, которые хранятся в Нью-Йоркском музее.

Во время встречи у Марии Филипповны состоялся последний телефонный разговор со Святославом Николаевичем. Было полное ощущение болезни его и страданий, по-видимому, от одиночества. Я поделилась своими переживаниями при всех присутствующих. Я плакала. Очевидно, не без участия Марии Филипповны, Рей Берклей предложила мне поехать в Индию к Светику, она была готова организовать и субсидировать эту поездку. Но я знала, что там может оказаться Людмила Васильевна Шапошникова. Я не сомневалась, что она или её люди наедине со Святославом мне остаться не дадут. И принять такой сердечный дар знакомой Даниила я не смогла. Такое решение сложилось из-за последней встречи со Святославом, когда мне с трудом удалось установить с ним связь.

* * *

О последнем приезде Светика я рассказывала Рените Андреевне Григорьевой в Москве. Всё, что с ним связано, она знает прекрасно. Международный Центр Рерихов просит меня послать воспоминания о Святославе к его юбилею. Какие-то воспоминания в развёрнутом виде я, конечно, могла бы и послать. Но следующее воспоминание, конечно, нет, ведь в нём я пишу о том, как изолировали Святослава от истинно близких людей, как "окружила", его Л.В. Шапошникова и её компания.

На выставке в залах гос.муз. Востока, Москва, 1982 год. Крайний слева - В.М.Сидоров, за ним - С.Н.Рерих. Вторая справа - Л.С.Митусова.

Когда Святослав посещал Россию в последний раз в ноябре 1989 года, он был только в Москве. Обычно о приезде Святослава мне сообщали сразу. Я имела возможность видеться с ним, когда была в Москве или когда он был в Ленинграде, почти ежедневно. В гостиницах, где он останавливался, с разрешения Святослава я получала пропуск сразу же, даже тогда, когда он кого-нибудь принимал или был занят. В этот же последний приезд я узнала о его прибытии в Москву лишь через день, может быть, даже через два дня после того, как он прилетел из Дели. Сразу же я позвонила из Ленинграда Шапошниковой. На мои вопрос о приезде Святослава и месте его пребывания, Людмила Васильевна ответила: "Позвоните мне дня через три. Надо спросить у Святослава Николаевича, хочет ли он встречаться с Вами". Я повесила трубку. На другой же день утром мне позвонила сама Людмила Васильевна и сказала, что Святослав хочет со мной встретиться. В этот же день вечером я выехала в Москву.

Мне назначено место встречи. У станции метро (к сожалению, не помню, какой), в такое-то время. Стою. Жду. Подъезжает правительственная машина. Встреча со Светиком и Девикой состоялась! На этот раз он остановился не в гостинице, а на правительственной даче на Ленинских Горах. Ворота охранялись...

О тяжёлых для меня моментах я и рассказывала Рените Андреевне при последней встрече в Москве. Когда звонила Святославу часов в десять утра, мне отвечали: "Святослав Николаевич занят, и у него посетители". Кто брал трубку, я не знаю, но это была не индийская секретарша Святослава Мэри Пунача, приехавшая с ним. На мой вопрос при встрече, почему его не подзывают к телефону, он ответил: "Звони мне в 7-8 часов утра, пока их тут никого нет". Со следующего дня я могла говорить с ним по телефону.

После одного из публичных выступлений Святослава, мы, как обычно, поехали с ним на машине на дачу. А там опять незнакомые мне люди. В холле много народа. Из тех, кого раньше знала при "старом" окружении, был Ростислав Борисович Рыбаков. Побыть наедине со Светиком не удалось бы. Святослав собрался пойти к себе наверх помыть руки. И я при всех смело говорю: "Покажи мне свои апартаменты". - "Да-да. Идём!" Наверху мы откровенно поговорили обо всём, но недолго. Он мне показывал на какие-то кнопки и закрывал рот перстом, намекал, что возможно подслушивание. В течение двух-трёх дней я ездила с ним выбирать здание для музея Рериха в Москве. Вероятно, это мне было разрешено "новым" окружением Святослава. <…>

* * *

30 ЯНВАРЯ 1993 ГОДА

Нет, не был для меня уход Святослава Николаевича неожиданным, несмотря на самые разные вести: "Приедет скоро в Россию... В полном сознании... Бодр... Сам всё решает". Но последние кадры, сделанные в гостинице в Бангалоре, где проживали Святослав Николаевич и Девика Рани, последние два разговора с ним по телефону из Москвы предупреждали о скором его уходе. Болело сердце за него. Болело от бессилия доставить радость ему. Волновало окружение его. Его физическое недомогание.

Ушёл, и хочется, чтобы молитвы наши радовали и облетали пути его. И хочется по обычаю восточных народов улыбнуться, а не плакать за него, сказать: "Светик, Ты не один. Ты с Ними. А вот мы-то остались одни".

Оборвался род Рерихов Нет непосредственного Руководителя - завещанного! Горе от этого, от сознания, что не будет встреч в нашей жизни с Ними. А завещание? Оно неотрывно от заветов Пославших Николая Константиновича, Елену Ивановну, Юрия и Святослава.

Давно в Россию шли Вести. Ещё в письмах ко мне от Зинаиды Григорьевны после ухода Николая Константиновича звучало: "... Заветы, оставленные им, так целики и всеобъемлющи, что не хватит и одной жизни на выполнение их... Ещё в большей мере работает в этом направлении родная наша Елена Ивановна - неусыпно собирает материалы, трудится, готовится к выпуску его книг, в чём ей деятельно помогает Юрий... Теперь, родная, хочу Вам сказать нечто истинно радостное - продолжайте надеяться так же, как и в прошлом, на возможность свидания с нею. В этом направлении ничто не изменилось Слишком горяча была и есть любовь к Родине у наших великих друзей и руководителей, чтобы что-либо изменилось в общих планах".

Не исполнилось. Юрий приехал один. И в его приезде была не только его воля, но прежде всего воля Пославших его. Его возвращение поддержало основную идею о значении Земли Русской в сознании многих. Ведь сколько подвижников - Святых было на Земле этой, сколько знамений! И что же мешает каждый раз выполнению планов значительных, даже хочется сказать: кто же мешает? От лжи так тяжело!

И спасибо Тебе, Светик, за ту радость, которую Ты давал. И спасибо за все радости, которые давала Ваша Семья. Такая близкая и любимая!

* * *

Меня поражает обращение Л.В. Шапошниковой со Знаком Знамени Мира, ставшим символом всех Рериховских музеев и культурных организаций на земле. Эта попытка "присвоения" Знамени Мира показывает, что теперь ничего истинно духовного Л.В. Шапошникова не исполняет. Рерихи никогда не нарушили бы уже сложившееся сотрудничество самых разных групп по всему миру. Знаю, что и все последние письма и обращения Святослав Николаевич был вынужден подписывать из-за невозможности изменить своё положение.

 

---

Примечания

1. Информацию о родственной связи Л.С.Митусовой с Рерихами можно почерпнуть из письма П.Ф.Беликова к Н.М.Иванниковой от 25 марта 1976 г.: "Вы спрашиваете о родственниках Н.К. Шведский род Рерихов осел давно вблизи Балтийского побережья около быв[шего] Газенпота (замок построен еще в XIII веке рыцарями Тевтонского ордена). Оттуда пошло несколько линий Рерихов. Ближайшая, которую я проследил, шла от брата деда Н.К. - Александра Федоровича Рериха. У него была дочь Мария, в замужестве за проф[ессором] Кузнецовым. Их дочь - Елена Николаевна (1864-1932) - была замужем за внуком изв[естного] ученого А.В.Советова. Но мужская линия, а следовательно, и фамилия Рерих здесь продолжения не имеют. Фамилия не продолжилась также по линиям братьев Н.К. - Бориса и Владимира. Последний как раз жил после революции в Харбине, и его-то имя упоминается в 141 № третьего раздела посланной Вами библиографии. К Николаю Константиновичу ближе был Борис, в 1934-35 годах Н.К. встречался на Дальнем Востоке и с Владимиром, но близких контактов между ними не установилось. В Латвии оставались в окрестностях Газенпота (теперь Айзпуте) Рерихи, но это уже какие-то очень отдаленные линии, не имеющие прямой связи с самым старым предком, которого мне удалось проследить. Это был владетель имения, числившийся также и в воинских списках Георгий (Юрис) Рерих, 1758 г. рождения. По этой линии глубже проникнуть мне не удалось.
Несколько подробнее удалось о роде Шапошниковых и других родственниках Е.И. Сестра матери Е.И. была в первом браке за Митусовым (вторым браком за Путятиным). Сын Митусова - Степан Степанович Митусов - был очень близок семейству Николая Константиновича. Уезжая в Финляндию, Н.К. оставил большинство своих вещей у него, потом часть этих вещей и архив был[и] им передан[ы] Борису Константиновичу. Митусов приходился двоюродным братом Елене Ивановне, а две живущие до сей поры дочери Митусова - троюродными сестрами Юрию Николаевичу и Святославу Николаевичу. Когда Юрий Николаевич приехал к нам, то он отнесся к Митусовым как к ближайшим своим родственникам, так же и Святослав Николаевич. Оба они хорошо помнят их отца "дядю Степу", как его звали в семье Н.К. Людмила Степановна и Татьяна Степановна живут в Ленинграде, их адрес: 4-я Советская".

 

Дополнительные материалы

• Дело Васильчика
• Цитаты из писем С.Н.Рериха по поводу наследия Ю.Н.Рериха
• Цитаты из писем и дневников Е.И.Рерих о сестрах Богдановых
• Цитаты из писем П.Ф.Беликова о Богдановой и Васильчике

© свободный